ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Три этажа жизни

На каждой странице этой книги вам встречалось слово «талант»; вы успели кое-что узнать о механизме таланта; вы даже знаете, при каких условиях этот механизм самопроизвольно включается в работу, а при каких — перестает работать. Но что такое талант? Какое содержание вкладываем в это понятие мы — авторы? Формулировки пока не было. И читатель, привыкший самостоятельно мыслить, уже негодует: да почему ж они не скажут толком, какую идею отстаивают? Да и остальные читатели чувствуют себя неуютно. Они ощущают: есть какой-то напряг, который с каждой страницей возрастает, а так хочется легкости, так хочется тверди под ногами — чтобы с уверенностью на нее опереться. Ну что ж, открываем карты; получите твердь:

талант — это человеческая способность оригинально решать известные задачи.

Что здесь самое существенное?

Талант не открывает новых задач; задача, за которую он взялся, уже была известна (и даже решена) до него; но он решил ее не так, как другие, а по-своему, оригинально. И этого достаточно, чтобы утверждать: задачу решил талантливый человек.

Пример. Еще недавно — два-три десятка лет назад — чулки на детишках закрепляли к трусикам резинками. Так же поступали и женщины: они пристегивали чулки такими же резинками к специальному поясу. Задача решена? Безусловно. Но нашелся талантливый человек, который три вещи соединил в одну — и получились колготы.

Это решение задачи настолько удачно, что им пользуется все человечество. И настолько универсально, что более интересные решения пока никто не может предложить. А что же колготы с прорезями? колготы с тканым узором? колготы, пестро раскрашенные? — напрашиваются вопросы. Неужели это не оригинальное решение задачи? Нет. Потому что и там, и там, и там — все те же колготы. Это — вариации на известную тему. И только. Вариации известного решения.

Чтобы заметить талантливую работу, понять, что перед тобой нечто необычное, не требуется ни высокого образования, ни специальной подготовки. Любой человек замечает талантливую работу сразу. Может быть он думал о чем-то другом, но в поле зрения оказался талантливо сделанный предмет и все его внимание помимо воли переключается на этот предмет.

И тут следует различать новизну и оригинальность.

Любая новизна тоже останавливает внимание. Но она пугает (хотя мы этого не осознаем); как минимум — удивляет. Но в любом случае у нас возникает желание от нее отгородиться. Почему? Да потому, что новизна претендует на наше внимание, на нашу энергию. Она берет — ничего не возвращая. Ей нечем с нами поделиться, потому что любая новизна — это вариация, это необязательное внедрение в наш устоявшийся мир, это нарушение равновесия.

А оригинальность — это печать таланта. Оригинальное решение обогащает нас, обогащает каждого, кто с ним соприкоснется. Обогащает потому, что в нем заложена энергия, которую автор потратил на это решение. Правда — энергия небольшая: мы быстро привыкаем к оригинальности, и когда она перестает быть таковой, становится обыденностью, это значит, что мы утилизировали всю ее энергию, и теперь пользуемся ею, уже не замечая ее.

Колготки — великолепное решение, но, конечно же, не последнее. Каким будет следующее решение той же задачи — мы не знаем, но может быть кто-то из вас ее решит — почему бы нет? Но не исключено, что это произойдет лет через сто. Главное — понимать, что это произойдет непременно.

А вот еще пример, как великолепные решения одной и той же задачи сменялись на протяжении тысячелетий.

Две тысячи лет назад писали стилом по воску или сырой глине. Потом — пером. Потом перо стало металлическим. Потом к перу приделали баллон с чернилами — и получилась авторучка. Потом появились шариковые авторучки. Вы можете сказать: круг замкнулся, ведь шарик — это то же стило. Формально — так. Но может быть уже завтра придет талантливый человек и предложит оригинальный инструмент для записи мыслей.

***

Если с талантом мало-мальски ясно, то кто же такой гений? Может быть — очень-очень большой талант?

Нет. Если вырастить очень большого зайца, в тысячу раз большего, чем обычный, все равно никто не примет его за льва. С первого же взгляда любой определит: да это же заяц!..

Между талантом и гением не количественное, а качественное различие. У них разное чувствование мира.

Гений — это человеческая способность чувствовать проблемы и решать их просто.

Там задачи — здесь проблемы.

Задачи — вокруг нас; проблемы — внутри, в душе.

Проблема — целина, которую первым из людей вспахивает гений. Нет задач, которые решаются впервые. Задача — это грядка на поле, вспаханном гением; и даже если гений не думал о ней, в его решении она присутствует.

Душа гения — живое зеркало вселенной. Он чувствует себя ее частью, и выполняет свое предназначение, культивируя эту часть. Гений — камертон природы; он сверяет жизнь по ее законам, и когда в их звучании возникает диссонанс — говорит: здесь — проблема.

Если орудие гения — его душа, то талант орудует инструментами души — чувствами, которыми он воспринимает окружающий мир.

Талант действует, чтобы преодолеть неудобство; гений — чтобы преодолеть боль.

Продукт деятельности таланта — оригинальность; продукт деятельности гения — простота. Оригинальность свежа до повторения; простота свежа навсегда.

Примеры решения проблем: рычаг, клин, колесо.

Еще пример, чтоб вы понимали различие между проблемой, задачей и исполнительским действием, сколь бы огромным оно ни было: гений открыл радиоактивность; таланты сделали бомбу; рабы ее применили.

***

Нам с вами предстоит долгий путь. Одни будут наблюдать это движение со стороны, другие отважатся в нем участвовать. Но и тем, и другим перед дорогой нужно определиться, ответить на вопрос: кто я?

Зачем это необходимо?

Представьте, что вы плывете через океан на теплоходе. Если вы палубный пассажир — у вас одно отношение к природе и движению теплохода; если вы пассажир трюмный — те же ситуации представляются вам совсем иными; если же у вас каюта-люкс и возможность пользоваться рестораном, бассейном, теннисным кортом… Короче говоря, перед тем, как судить о нашем движении через океан, который называется «природой таланта», вы должны дать себе (только себе!) ответ — какой меркой вы нас судите.

Ведь мерка — это вы сами. Поэтому вы должны определиться — кто вы сейчас? что вы сейчас из себя представляете? Причем не выдуманный вами же, а вы — реальный.

Не спешите. Чтобы сказать себе правду — назвать себя — у вас есть время, пока вы будете изучать эту главу, в которой мы познакомим вас с обитателями трех этажей жизни. Вы — на одном из этих этажей. И чем точнее вы определите свое сегодняшнее местожительство, тем легче вам будет находить с нами общий язык, тем проще будет ваш путь к себе (если вы захотите его пройти, обнадеженный этой книгой); тем точнее будут средства, которые вы для этого выберете.

Пожалуйста, отнеситесь с максимальной добросовестностью к этой задаче. Дело в том, что только один из двадцати людей оценивает себя точно. Остальные или завышают себе цену (таких большинство), или занижают ее. И то и другое гарантирует в любом деле неуспех.

***

Откуда такая тенденция: представлять себя больше, чем ты есть?

Во-первых, каждый из нас чувствует (и это чувство не обманывает), что природа старалась каждому из нас дать поровну; во всяком случае — никого не обидеть. И если я вижу, как другие смогли, я чувствую, что где- то во мне спрятаны силы, чтобы и я смог тоже.

Во-вторых, в нас заложена программа, как подняться на вершины духа и разума. Эта программа перестает работать к совершеннолетию, но остается след в памяти мы до последнего дня будем помнить, как она толкала нас вверх.

В-третьих, мы живем под гипнозом когда-то достигнутого успеха. Не имеет значения, каковы были истинные его размеры. Важно, что мы его оценили, как некую ступеньку, и вообразили, что как легко поднялись на нее, так и всю лестницу можем одолеть.

Здесь допущены две ошибки.

Первая: это только снизу все ступени кажутся одинаковыми; на самом деле, начиная с некой высоты для подъема на очередную ступень потребуется новое качество усилий; иначе говоря, наша душа должна быть к этому готова — предварительно обновившись.

Вторая ошибка: истинный успех — это не результат, а процесс, поэтому мы должны были бы оценить себя не по высоте ступеньки, на которую поднялись, а по тяге, которая вынуждала бы нас к следующему усилию, к следующему шагу.

Завышенная самооценка идет не от души (душа, чувства — не ошибаются!); ее диктует голова, разум.

Человек сильный, человек мудрый, человек, получивший нормальное развитие, живет, доверяясь своему чувству; его разум идет вслед за чувством — материализуя его в мысль. Только такой порядок ориентации в окружающем мире гарантирует безошибочность действии.

Повторяем: впереди чувство — за ним мысль, которая неразрывна с чувством, потому что является его продолжением, его второй ипостасью. Но нас с детства учат иному порядку действий: сперва хорошенько подумай (проанализируй, вспомни, прикинь варианты) — а уж затем… А «затем» получается стресс. Потому что мысль, не рожденная чувством, никогда с ним не совпадет. Они оказываются по-разному заряженными, по-разному направленными; при их соприкосновении происходит не слияние, а резкая вспышка — короткое замыкание.

Значит, стресс — это конфликт между разумом и чувством.

Душа, чувство знают свои пределы; оберегая человека от стрессов, они работают как предохранитель. Голова, разум пределов не знают, отпущенные на свободу, они влекут человека в бездну.

Завышенная оценка заложена в памяти (одним из механизмов разума). Но это не просто завышенная мерка (если бы так!) — это туго стянутая пружина (ее постоянно затягивает до предела все та же память и та же мысль — сожаление о несостоявшейся судьбе), которую отпускает (давая ей свободу) первый же подвернувшийся шанс.

Этот человек действует сразу — и вопреки себе.

Поэтому (пусть не на первом, а на втором, на третьем шаге), но он обречен на неудачу. Вместо успеха он получает стресс; сколько серьезных попыток — столько и стрессов. Это трагически сложившаяся жизнь, причем трагичной ее сделал сам этот человек, хотя, оцени он себя правильно — жил бы вполне счастливо.

***

Теперь разберемся с теми, кто занижает свои возможности. (Они вовсе не считают себя плохими; и не считают себя хуже, чем они есть — речь идет не о нравственной самооценке, а о том, каким они видят мир; или (переходя на нашу терминологию) как они оценивают свою ЭПК). Это люди с зазубриной в памяти.

Вы можете сказать: а у кого в памяти нет зазубрин? Согласны. Но этим людям жизнь поставила зазубрину в тот момент отрочества, когда волна возрастного развития неудержимо тащила их вверх. Что-то случилось — какая-то неудача. На волну это не могло повлиять, она продолжала реализовывать заложенную природой программу, но теперь она влекла не смелого, полного надежд пловца, а сломленного молодого человека, который думал лишь об одном: как бы не разбиться о каменистое дно, когда волна начнет опадать.

Этот человек не знает свободы, потому что живет с постоянным самоконтролем. Что бы он ни делал — все у него отмеряно от и до. Он сколотил себе прокрустово ложе, мучается на нем, но перебираться на другое (удобное) не соглашается: страшно.

Его мотивация — вне его; поэтому оценку своим действиям он ищет у окружающих. Он понимает, что нехорошо, унизительно заглядывать им в глаза — и все же делает это, потому что без их оценки потеряет ориентиры и будет несчастнейшим из людей («я никому не интересен!..»).

Это не означает, что он вообще не способен действовать. Он действует, и порою очень успешно! Ведь природа успела дать ему много, просто он 1) потерял ключ от своего ларца и 2) каждый раз, когда он на ларец смотрит, его сердце сжимается от былой боли, когда ларец упал ему на ногу — после чего он и охромел.

Значит, он добивается успеха, пока его действия им контролируемы, пока все логично, понятно, адекватно. Если он знает, что сложив а + б получит необходимое ему в — он действует уверенно.

Когда же проявляется его ущербность?

А в тот момент, когда созданный им процесс набирает инерцию, когда создается тяга — когда работа начинает отдавать больше, чем берет. Он видит, как набухает под ним волна, чувствует сплетение мощных, неподконтрольных ему струй, вспоминает о злопамятном каменистом дне — и выходит из игры.

Как бы высоко он ни поднялся по социальной лестнице — ему не позавидуешь. Ведь ему недоступно счастье — эти мгновения свободны, когда человек полностью погружен в стихию чувств. А счастье — это как раз то, о чем он больше всего думает, что он напрасно ищет всю жизнь.

Ах, если б он решился на дерзость, на отвагу — и у него бы появился какой-то шанс. Но цели, которые он себе ставит, хотя для кого-то другого быть может и велики, но его-то не достойны, а потому достижение их не приносит ему удовлетворения. Маленькие победы не возбуждают его — и он перестает бороться. Он находит безопасное течение — и отдается ему, затрачивая минимальные усилия на поддержание себя на плаву. Его судьба — угасание.

***

И только один из двадцати оценивает себя точно. Это позволяет ему выбирать цели, для достижения которых от него требуется максимальное усилие — и в то же время он уверен, что не сорвется. Зачем такие крайности? почему именно максимальное усилие? откуда в нем потребность к максимальному действию? Именно во время действия человек живет (в отличие от существования, когда идеалом является покой, и все усилия направлены лишь на то, чтоб этот покой сохранить).

Максимальное (успешное!) действие рождает ощущение максимальной жизни.

При этом человек сливается с предметом своей деятельности в одно, а раз между ними нет дистанции, то нет места и мысли. Действуя на максимуме, он превращается в одно живое чувство. Чувство наполняет человека новой энергией — и именно этот энергетический прилив создает ощущение тяги, вдохновения, когда работа идет свободно, сама собой.

А когда работа закончена, действие завершено (и он отделяется от предмета своей деятельности), — энергия работавшего чувства какое-то время еще продолжает прибывать, но теперь она материализуется не в труд, а в переживание оставшегося позади процесса труда — то есть, в счастье.

Напомним, для чего вам эти три уровня притязаний, три (соответствующие им) картины мира, три видения себя в этом мире: — для того, чтоб вы понимали, с какой точки зрения вы сегодня судите о нашем тексте.

Те, кто переоценивает себя, читает наш текст снисходительно. Им не приходит в голову, что они видят только то, что находится на уровне их горизонта и ниже. Как это все банально! — вот их вердикт.

Те, кто недооценивает себя, читает нас с опаской. Здесь что-то есть, — признают они, — но нужно думать! И откладывают текст, потому что чуют: он ведет их в неизведанное.

И только те, кто оценивает себя точно, узнают себя в тексте, живут им и действуют по нему.

Но мы никого не отвергаем. Мало того, именно обреченных на неудачи мы первым протягиваем руку: кому как не им помогать!.. Удачнику мы тоже нужны: чтобы понимать механизм его удачи и пользоваться им еще точнее. Но неудачнику мы нужней: ведь у нас он может узнать диагноз своей болезни и способ, как стать здоровым. Мало того, именно неудачнику мы предсказываем: если ты поставишь себе верный диагноз и вылечишься — ты сможешь подняться выше любого удачника, потому что ты знаешь, каково внизу (а он — не знает), и каждая ступень будет дарить тебе больше счастья, чем ему, потому что его диапазон чувств меньше, он не имеет твоего горького опыта. Он движется от хорошего к лучшему; ты — от отчаяния к счастью. Память не даст тебе забыть, где ты был, поэтому твоя мера будет тоньше: ты будешь различать недоступное глазу удачника, и будешь слышать стук в твое сердце там, где его чувства спят.

Вывод: ваш уровень притязаний — это еще не вы; это то, что вы о себе думаете; либо полагаете, что так о себе думаете, поверив ситуации, в которой живете, поверив мнению окружающих людей (зачастую намеренно обманывающих вас), поверив своим удачам и неудачам.

Уровень притязаний — это ваша манера жить, это ваша привычка действовать. Это ваша вторая натура; костюм, к которому привыкли настолько, что он стал частью вас. Он закрывает ваше тело; вы полагаете, что в нем удобно — и этого достаточно, чтобы примирить вас с ним. Но ведь вы понятия не имеете, каково на самом деле ваше тело, каково вам будет жить, если вы доверитесь ему, а не костюму.

Значит, три уровня притязаний — это не реальное здание, в котором живет каждый из нас (каждый на своем этаже). Это — здание-мираж, на этажах которого живут наши представления о нас. Наши фантазии о себе. Наше воображение.

Давайте материализуемся.

Давайте наберемся мужества — и узнаем, кто мы есть на самом деле. Чтобы жить не выдуманной, а настоящей жизнью. И не вполсилы, а чтобы унести максимум того, что предлагает нам жизнь.

До сих пор вы думали о себе, и полагали, что себя знаете. Мы предлагаем вам действовать. Потому что только действие назовет, кто вы на самом деле есть.

***

Перед тем, как двигаться вперед (или перед тем, как решать — хотите ли вы вообще двигаться, интересует ли вас задача понять себя и дойти до себя — до такого, каким вы были задуманы еще до вашего рождения), следует определиться с проблемой:

кто вы сегодня? на каком уровне развития находится ваша душа? и какой путь вам предстоит одолеть, если вы хотите прийти от себя сегодняшнего к себе истинному?

Чтобы ответить на эти вопросы, нужно на себя взглянуть. Не изнутри — как мы это делали до сих пор (и вместо себя реального видели себя — Фантом), — а со стороны. Значит — поглядеть в зеркало, которое не врет. Таким зеркалом для человека может быть любое действие.

Например, ответ на уже знакомый вам вопрос: как вы относитесь к идее, что талант — от Бога?

Этим вопросом мы испытали тысячи людей. В беседах; в опросах; в анкетах, где этот вопрос был спрятан в ряду других. Мы перебрали все профессии, до которых смогли дотянуться, все возрасты — от старшеклассников до стариков, все уровни образования и интеллекта. И обнаружили, что все ответы четко разделены на три группы. За ними были три группы людей. Состав групп не зависел ни от возраста, ни от образования, ни от социального положения.

Так мы открыли новую типологию людей. Не по расовому признаку, не по языковому, не по сословному, не по образовательному, не по профессиональному и т.д. — а по состоянию ЭПК человека.

Таких состояний — диапазонов ЭПК — три. Три этажа жизни.

Нижний диапазон — человек существует; его цель — самосохранение.

Средний диапазон — человек живет с удовольствием, но он бесплоден.

Верхний диапазон — человек живет созидая.

Каждое состояние устойчиво, инертно и консервативно.

Это значит, что (находясь в своем диапазоне и ничего специально не предпринимая) человек остается в нем всю жизнь.

Под действием обстоятельств человек может упасть с верхнего этажа вниз — но от этого не изменится его сущность.

Чтобы жителю нижнего диапазона перебраться выше — требуются сознательные, длительные, грамотные усилия — работа над собой (с ее технологией мы вас познакомим).

Разумеется, каждому состоянию нужно было дать имя.

Человек нижнего этажа живет страхом. Он боится себя, боится сделать ошибку (поэтому бездействует), боится людей, боится любой перемены обстоятельств. Но работу выполняет добросовестно и в срок (боится наказания). Платон называл такого человека говорящим орудием. Его свобода ограничена пространством его тела. Значит — это раб.

Человек среднего этажа живет удовольствием. Поискам удовольствий подчинена вся его жизнь. Он обладает замечательной способностью находить предметы, рождающие удовольствие, и если жизнь ставит его в обстоятельства, когда это невозможно вне — он получает удовольствие от себя — от своей души. Его свобода заканчивается там, где заканчивается удовольствие. Работает он лишь до тех пор, пока это приятно; значит — мало, не серьезно, не глубоко, не до конца. Он ничего не отдает, он ничего не производит, его предназначение — потреблять созданное другими. Значит — это потребитель.

Человек верхнего этажа живет действием. Без действия он не может, потому что его высокий энергопотенциал ищет выхода, ищет приложения себе — ищет цель. Критичность эту цель находит, а психомоторика организует это действие таким образом, чтобы трата энергопотенциала (работа) приносила удовольствие. Если он в хорошем состоянии — он не может не работать; едва закончив одно дело — он тут же берется за другое. Не результат его привлекает! — только процесс, потому что он получает удовольствие именно от процесса работы. Результат его работы — нечто новое — чего он не знал. А поскольку это новое создавалось с удовольствием, в нем аккумулирована энергия автора. Энергия, которой смогут пользоваться теперь и другие люди. Назовем его — созидатель.

Итак, вопрос был задан, зеркало поставлено.

Как же относится к идее — «талант от Бога» — раб?

Да никак. Потому что половина этой проблемы (талант) для него вообще не существует. Бог живет в его душе (а иногда и в мыслях), о таланте же он никогда не задумывался. «Талант? Да отстаньте вы со своею ерундой.» Состояние души раба — состояние его ЭПК — диктует его образ жизни и образ мыслей.

Ему абы день до вечера как-то пережить, поскорей до койки добраться — и вычеркнуть из жизни этот очередной обрыдлый день. Такой, как вчера, и как год назад, и как завтрашний день, и как тот, что придет через год в этот же день. Ничем от них не отличимый, ничем не примечательный: работа — тупые хлопоты — ТВ — постель — работа. Нет сил радоваться, нет сил любить, чего-то по-настоящему хотеть, за что-то бороться. Даже ненавидеть! — и то нет сил; их хватает только на страх.

При этой катастрофической энергетической нищете, когда прислушиваешься не к душе, а к телу: сегодня здесь болит, а вчера там- и вроде бы на прошлой неделе здесь же болело, только сегодня сильнее, — при этом каждодневном привычном унижении собственной беспомощностью, унижении, которое уже давно перестал замечать, — о каких мыслях по поводу таланта может идти речь? Конечно, раб не спорит: талант — штука реальная, он есть; каждый день книгами, фильмами, открытиями он подтверждает свое существование в природе. Но это где-то там — у других, особых. Не у меня. Уж я ли не знаю себе красную цену — ломаный грош в базарный день. И как бы и что бы ни менялось в этом мире, какой бы благополучный не становилась моя собственная жизнь, в самом существенном — в области души — в ней ничего не изменится. Не дал Бог. Не дал — и все. Когда раздавал — другим досталось. Судьба — лотерея.

***

В среднем диапазоне жизни (у потребителя) совсем другая установка. Не просто выжить, но — прожить с удовольствием. И когда это удается, он живет с ощущением полноты своего бытия.

Его целостность пластична необычайно. Извлекать удовольствие практически из всего (даже из зла!) это и философия, и искусство; и для их реализации требуется соответствующая ЭПК. Ведь жизнь — непростая штука, далеко не дедморозовская корзинка с подарками. И, случается, иногда так больно трахнет, что только держись. Но ведь наш герой далеко не дурак; он всегда найдет выход, всегда сумеет уйти из-под удара. Сумеет уцелеть. Единственное условие: остаться верным себе, не пойти на поводу других, не играть по их правилам. Только так он сможет сохранить свой энергопотенциал (то есть — не подцепить какую-нибудь хроническую хворь, на которую придется работать всю оставшуюся жизнь). И потому (лишь только выглянуло для него солнышко), глядишь, а он уже всплыл, словно поплавок, из вчерашней пучины. И снова ему открыт весь мир.

Так как же он относится к гипотезе о божественном происхождении таланта?

Пока ему плохо — никак. Не ко времени вопрос. Ведь не до жиру. Ведь для того, чтобы разглядеть талант, и тем более — чтобы задуматься о нем, нужен свободный энергопотенциал. Свободный от проблем жизнеобеспечения. И если этого энергопотенциала нет (а вопрос задан), ответ будет соответствующий возможностям: какая-нибудь первая подвернувшаяся под руку банальность. Почему? Потому что за таким ответом нет ни рассуждения, ни попытки заглянуть в себя, ни переживания. (Хотя отвечающий этого не осознает. Он-то полагает свой ответ вполне полновесным.) Так ведь нам не это нужно, не ответ вообще; мы же хотим знать, что он на самом деле об этом думает!..

Но (повторяем) обратились мы не вовремя. Думать ему нечем. Каков же будет его лишенный следов размышления ответ?

Правильно, он скажет: талант — от Бога.

Но вот потребитель всплыл. Может быть теперь в самый раз поинтересоваться, что он о таланте думает? Опять рано. Потому что пока он приходит в себя, забывает страхи, оправляет перышки — он занят лишь одним: добирает упущенные удовольствия. И вся его энергия тратится на обеспечение процесса переваривания. О таланте думать просто нечем. Но желудок у него маленький, наедается он быстро, и тогда, естественно, начинает перебирать и привередничать.

Внимание! Это признак: появился свободный энергопотенциал. Он хочет чего-то новенького, небывалого!

Опять будьте внимательны: здесь ловушка. Человек не удовлетворяется тем, что имеет, хочет другого (и непременно красивого!) это так похоже на талант. Но только снаружи похоже.

Сущность таланта иная: он смотрит на предмет, мысль, процесс — и они рождают потребность их переделать.

Значит, в первом случае мы имеет дело с изысками потребления, во втором — с уже начавшейся работой таланта. Чего же (конкретно) новенького он хочет?

Мы зря его терзали — он и теперь все равно ничего толком не скажет. Потому что не способен свои ощущения превратить в мысль (а ведь только так мы можем его понять). Правда, молчать он не будет, слов ему не занимать! И по их красочному калейдоскопу мы видим, понимаем и верим, что чувствует он необычайно ярко и хочет новенького так искренне. Но вот додумать, домыслить, понять и сформулировать — его не хватает. Не хватает всю жизнь! Всю жизнь он рядом от этого дела — от самовыражения, от самовоплощения. Когда его целостность благополучна, он ощущает: чтобы дотянуться — не достает буквально одного шага. Одного! — но этого шага он так и не сделает. Никогда.

Трагедия? Это как посмотреть. Если со стороны — все основания для трагедии есть: имея великолепные данные (только не спрашивайте ни себя, ни его, какие именно эти данные: конкретный ответ ни нам, ни ему не удастся) — не реализоваться! И он, кстати, понимает зримый трагизм ситуации и подыгрывает зрителям (ему нравится роль жертвы, роль нереализовавшегося гения; она так удобна: ничего не делаешь, а лавры — твои).

Но наедине с собою он трагедии не позволяет. Во-первых, потому что это рождает отрицательные эмоции, которых он избегает мастерски; во- вторых, чувство меры ему подсказывает, что предмета для трагедии нет. Не с чего переживать, потому что нет у него таланта! Но талант так близко, и он мог бы быть мой, так отчего бы не воспользоваться случаем и не выжать из ситуации максимум положительных эмоций? И он снова и снова переживает в своей душе мелодраму с сентиментальной сладостной слезой и с обязательной улыбкой сквозь эту слезу.

Итак, условия задачи: талант понятен потребителю; талант — рядом, и по всем внешним признакам — доступен (что позволяет держаться соответственно: мол, захочу — и сам смогу не хуже). Спрашивается: как потребитель относится к версии о божественном происхождении таланта?

Оказывается, других версий он и не видит. «Это настолько очевидно, — говорит он, — что даже и спорить не о чем. Божественность таланта вовсе не обязательно доказывать, так же как бессмысленно доказывать существование Бога.

(Вы уже поняли? — он не способен самостоятельно мыслить и Формулировать — и потому прячется за стереотипом.)

Талант есть — и все. Это данность. И оттого, что вы пытаетесь поэзию мироздания расчленить и объяснить — ничего ведь не изменится. От поэзии не убавится, а вам не прибавится.»

Он знает, что не потянет конкретного разговора — и потому гонит слова, создает словесный шум, имитирующий самостоятельную позицию и мысль.

Здесь важно одно обстоятельство: как и каждый из нас — потребитель по себе меряет. И в этом все дело. Хотя он и рядом с талантом живет, он ощущает, что между ними — пропасть; ощущает, что талант — это какое-то новое качество. Ситуация потребителя парадоксальна: он может разглядеть и узнать талант, но почему тот — талант, а он сам — нет, — понять не может. У него нет инструмента, чтобы обработать этот материал. И поэтому, приписывая таланту божественное происхождение, он не столько отвечает на вопрос, сколько уходит от ответа.

Раскроем забавную подоплеку этой позиции потребителя.

Если талант от Бога (и мне он недоступен), — с этим легко смириться, как и со всякой прихотью высших сил. Если же талант — это реальная возможность любого человека, и я рядом стою, и при этом знаю, что никогда не переступлю незримый порог… Не кажется ли вам, что такое знание унижает? Самовлюбленного, самодовольного человека — безусловно. И чтобы избежать этих неприятных мыслей, и как следствие их — необходимости усилий, чтобы доказать самому себе, что и так хорошо, и что нет смысла перестраивать свою красивую и уютную жизнь, — так вот, чтобы избежать этой докучной борьбы с самим собой, он на словах может согласиться с вами, что талант доступен каждому, но в душе (ради мира с самим собой!) останется при «собственном» мнении.

***

Остается разобраться с жителями третьего этажа — с теми, кто, собственно, и делает талантливую работу — создает новые мысли, предметы и процессы. С созидателями. Как они относятся к гипотезе, что талант — это божий дар?

9 из 10 талантливых людей об этом не задумываются. Как и о том, талантливы ли они сами. Они делают свою талантливую работу как нечто само собою разумеющееся. Они не могут иначе.

Эта работа 1) сама находит их, 2) заставляет заняться собою, 3) заставляет исполнить себя.

Что произойдет, если этому работнику сказать, что он — талантлив? Ничего.

Наверняка ему будет приятно. Но и теперь он не поставит себя рядом с поэтом или композитором. Вот там действительно творчество, а у него- в общем-то ничего особенного. Ну — новое сделал — так ведь любой человек (окажись он на его месте), попотев, помозговав — придумал бы не хуже!..

А между тем его работа отличима от работы талантливого поэта или талантливого композитора только материалом. Поэт работает словом, композитор — звуком, слесарь-умелец — металлом. Каждого из них вынуждает действовать ощущение дискомфорта, каждый из них спасается от дискомфорта материализацией себя. Поэт — в стихе, композитор — в мотивчике, слесарь — в предмете, обладающем новыми функциями.

Что их отличает от рабов и потребителей — жителей нижних этажей? Самостоятельность действий.

Значит, талант — это человек, действующий самостоятельно.

Итак, мы уже сказали ему (и он это с признательностью принял), что он талантлив. А теперь ему растолкуем, что его талант от Бога. Как он отнесется к такой сентенции?

С юмором.

Ведь он знает, как он это сделал. С чего началось. Все этапы. Знает, чего это стоило. Все перед глазами. Все земное и понятное — для него. Но это знание не в обычном смысле (словесное) ясное и конкретное; его знание нельзя передать словами, потому что это знание-чувство. Оно родилось в кульминационный момент работы, родилось как озарение — из которого потом выкристаллизовалась мысль. Ну, а чтобы материализовать эту мысль, ничего, кроме мастерства, уже не требовалось. Руки сами делали.

Напоминаем: это мы говорили о 9/10 талантливых людей, о тех, для кого талантливая работа естественна, но по причине ее практичности, предметности, материальности лишена необходимости самоанализа. Но ведь есть еще и «творческие профессии». Уже упомянутые поэт и композитор, их приятели художник и актер — их труд немыслим без самоанализа, без неустанных попыток постичь душу — свою и других людей.

Давайте договоримся сразу, что о бездарях (даже добившихся сколь угодно громкой славы) мы речи не ведем; самого по себе — работника наедине с материалом и с потребностью (необходимость — это совсем другое!) его переработать. Самоанализ — необходимое условие успеха их работы. В отличие от талантов — мастеровых, они осознанно сосредоточены на решении проблемы «как» («что» — для них только повод). Естественно предположить, что они больше думали о причинах и источниках вдохновения; значит — и о Боге, поскольку это самая простая из версий.

Предположим, что они и есть 1/10 оставшихся талантов.

Чем могут удивить поэт, композитор, актер?

Оригинальной мыслью? Вряд ли. Ведь талант хоть и не каждый день встречается — это все же ординарное явление. А оригинальная мысль возникает реже, чем крупный алмаз. Не зря говорят, что новая мысль — это хорошо забытое старое. Так неужели вся доблесть таланта в том, что он из-под многометровой пыли раньше других выгребет подзабытую вавилонскую мыслишку? И неужели этой мыслью мы можем быть потрясены, неужели мы будем рыдать над нею, носить ее под сердцем и умиляться всякий раз, когда почувствуем, как она вновь начинает нас жечь?..

Конечно, это чепуха. Конечно, и мысль может на нас подействовать, но длится это недолго: минуту, полчаса, максимум — до сна, а утром если мы и вспомним о ней, то холодно и с недоумением: и с чего это я накануне так разгорячился?

В таком случае, может быть, эти таланты удивляют формой?

С этим мы тоже встречаемся постоянно. Если поэт или художник или актер говорит: «Я ищу свой самобытный стиль, свои средства выразительности, свою психомасть на других» — на наш с вами язык это переводится так: «я не талантлив; но мне так хочется быть неотличимым от талантов! Так хочется, чтобы меня заметили, чтобы говорили обо мне; пусть ругают последними словами — лишь бы выделили из толпы!»

Экстравагантность — их наглый таран, которым они хотят пробить стены 1) отрицательного неприятия, 2) равнодушия талантов, 3) раковин, в которых прячемся мы с вами; прячемся, впуская (да и то небольшими порциями) лишь созвучное нашей душе. Их успех — оказаться на виду. Иногда им это удается, но очень ненадолго: уже назавтра экстравагантность превращается в банальность. Когда пустая бочка докатывается до напуганных громом зрителей, они с облегчением обнаруживают, что она потому и гремела, что пуста.

Истинное искусство не ищет свою форму. Форма возникает сама собой (без специальных усилий художника) всегда своеобразная, всегда единственная, всегда привлекательная, (потому что это не форма вообще, не форма само по себе) это форма, в которую материализовалось чувство художника.

Чувства — это единственный общий язык всех людей, поэтому для талантливой картины, для талантливой лирики, для талантливой актерской игры не нужно толкача — любой человек понимает их сразу и легко.

Талант — это человек, материализующий свое чувство.

***

В чем принципиальное различие между талантом-мастеровым и талантом- художником? Талант-мастеровой самодостаточен. Это значит, что свою задачу он решил точно — и тем удовлетворен. Можно сделать иначе? Вероятно. Но это будет уже другая задача, и если она мастеровым овладеет — он ее решит так же точно, и опять останется доволен своей работой, поскольку выложился в нее весь.

Он материализует чувство в мысль — в прелесть материальной культуры, — и их утилитарность, их прагматизм, их законченность позволяют мастеровому жить со спокойной душой, с гордостью за свою работу, с уверенностью, это своею башкою и руками он сладит любое дело. Это и позволяет ему быть самодостаточным.

Талант-художник самодостаточности не знает. Он материализует чувство в слово, в жест, в линию, в звук. Но при этом оно не обретает нового качества: оно так и остается чувством. Поэтому произведение художника и волнует потребителя: оно говорит с ним на понятном ему языке. А если бы продуктом художника была бы мысль, кого бы она волновала? Да никого.

Почему же у таланта-художника нет самодостаточности? Отчего он ущербен?

Причина простая: как вы помните, талант не открывает ничего нового, он работает с известными задачами, только решает их по-своему. Талант- мастеровой об этом даже не задумывается: «кто-то такое же делал до меня? да ради Бога! разве это мешает мне сделать то же самое — но по- своему и лучше, чем у них?..»

А для таланта-художника именно в этом главная задача и причина вечной неудовлетворенности. Одна мысль, что то же самое делали до них, причем многие художники, отравляет их существование. Он утешается своей самобытностью, но тщеславие грызет: мало, мало, ищи прорыв в новое качество, — и он начинает «работать над собой». Чем это заканчивается известно: чувство превращается в мысль и умирает, и от его талантливой работы не остается ничего.

Он это не сразу осознает, а когда прозревает и видит, что оказался на кладбище, — он бросается назад, пытается вернуть хотя бы то, что было. Если ему встретится умный советчик или хватит собственного ума, он расслабляется и занимается только одним — ищет свободу. Ищет свободу (себя!) в том, что делает. Пока в один прекрасный день вдруг не ощутит, что его понесло, понесло, творческий процесс обрел самостоятельность, обрел инерцию и огонь чувства вырвался из груди, и стал материализоваться в слове, в линии, в звуке (легко, свободно, точно) и так понятно всем окружающим. Здравствуй, прекрасное мгновение вдохновения!

Но мы не случайно в начале разговора о нем подчеркнули, что он болен самоанализом. Вслед за вдохновением (состоянием, когда работа производится сама, без энергетических затрат художника) он переживает столь же недолгие минуты счастья (состояние, когда инерция чувства переполняет его положительными эмоциями), а затем на авансцену входит самоанализ, чтобы все испортить.

Почему талант-мастеровой спит спокойно?

Потому что он мерит себя только результатами своих трудов. А так как он и сработанные им предметы равновелики (ведь он выложился в их созидание весь!), то и в числителе, и в знаменателе стоят равные величины, и в результате — единица, иначе говоря, добротная целостность.

Почему талант-художник мучается бессонницей? Потому что он мерит себя другими художниками, результатами их трудов. Разумеется, он сориентирован не на бездарей (сравнение с ними его унижает), а на гениев. И вот, когда аплодисменты утихли, когда эйфория погасла, он видит, что даже в минуты вдохновения был всего лишь самим собой, но размерами таким же, как и всегда. То, что он сработал (выложившись весь!) получилось замечательно, но- по сравнению с тем, что получалось у гения — несоизмеримо.

Как ему быть? Где найти покой? Если в нем уже нет куража, достаточно научиться работать без оглядки на других. Если же кураж еще заставляет его бросаться в драку, если он все еще верит чувству больше, чем разуму — пусть наберется терпения и дочитывает эту книгу до конца. Мы обещаем, что он получит четкую программу, как действовать, чтобы подняться выше. Насколько? Насколько хватит куража.

И вот представьте, что мы подходим к этому художнику и говорим: твой талант — от Бога. Как он это воспримет? С благодарностью.

Если он нам верит — у него тяжесть упадет с плеч. Он успокоится. Он сразу поймет, что здесь ключ к миру в его душе. Он получит право переложить ответственность за свою судьбу на другого — да о таком подарке измученный самокопанием художник может только мечтать!

Еще раз напомним специфику его ситуации. Он материализует чувство, но оно так и остается чувством (и слава Богу! потому оно и становится явлением искусства), — предметом, который можно воспринять, но осмыслить невозможно.

Если вы в своей гордыне полагаете, что умеете явления искусства осмысливать, успокойтесь: ваши «мысли по поводу» — это всего лишь ваши мысли, которые привязаны к произведению искусства ниточкой паутины. Чтобы описать одно материализованное чувство, вам не хватит ни ста, ни тысячи мыслей, потому что это берет всего лишь сто или тысяча мыслей «по поводу» — и не более того. Воспользуемся знакомым вам сравнением: из тысячи зайцев не слепишь одного льва.

Так вот, если талант-мастеровой может описать весь процесс работы, поскольку материализовал чувство в мысль, то талант-художник объяснить механизм собственной оригинальности не в силах. Единственное, что он может растолковать — это секреты ремесла, потому что там все заканчивается мыслью. А уж цунами вдохновения понять он и не пытается. Вдохновение его ошеломляет, убеждая в несомненном присутствии где-то рядом некой могучей силы.

Короче говоря, миф о божественной творческой воле устраивает талантов-художников вполне. Он помогает им жить. Он им необходим для самоутверждения. Для самооправдания. Для самоутешения. Искренняя вера, что талантливая работа — результат вмешательства высших сил, — защищает их от стресса (излечивает от самоанализа; по крайней мере, делает его сравнительно безвредным).

***

Осталось разобраться, как относится к этой проблеме гений.

Гений вовсе не вершина творческих возможностей человека. Творец выше. Придет время и с ним разберемся: что он из себя представляет, как и с чем работает. Но всему свое время и место.

Гений — это уже серьезно; и достаточно редко — не на каждом углу встретишь. Правда, не каждый, причисляющий себя к гениям, является таковым, но если выбирать их не по декларациям и не по авансам («знаете ли, у меня родился колоссальный, фантастический замысел!»), а по конкретным делам, причем по делам определенного масштаба, по делам, как говорится, нетленным, — то получаем немалую вероятность попасть именно по тому адресу, который нам нужен.

Должны вам сказать, мы неплохо разбираемся в гениях: специально изучали эту публику, перезнакомились со многими, насмотрелись на всяких. И вывели закономерность: если это действительно гений, не яркая однодневка, не радужный мыльный пузырь, как говорится, гений без дураков, — он прост в обиходе и правдив в суждениях. Он не шаманит; не напускает на себя загадочности, на свои действия тумана. На вопрос, в чем суть работы гения, он отвечает ясно:

«В обнаружении истины».

«Как это делается?»

«Истина всегда на виду. Фокус лишь в том, чтобы ее увидеть; чтобы разглядеть в золушке прекрасную принцессу. * Дальнейшее приближение к сути, материализация ее — дело техники.** Разумеется, все это недешево стоит; усилия приходится прикладывать колоссальные; порой отказываешь себе буквально во всем, отрекаешься от вчерашних неколебимых ценностей: семьи, комфорта, денег, собираешь себя буквально по крохам и бьешь, бьешь в одну точку. ***» «И не жалко?»

«Чего?»

«Всего остального — чем пришлось пожертвовать.»

«Нет, не жалко.»

Если в этих расспросах мы не напоминали о Боге — гений о нем не вспоминал. Видать — не было нужды. Если же спрашивали — гений только усмехался и пожимал плечами. Он знал истинный масштаб того, что сотворил; и знал цену, которую заплатил за это свершение; заплатил сам — до последней полушки.

* На языке концепции ЭПК видеть сущность — работа критичности.

** Формулировка замысла — работа психомоторики.

*** Материализация замысла — работа энергопотенциала.

***

Впрочем, один любопытный разговор на эту тему стоит привести. Нашим собеседником оказался знаменитый поэт; кстати — Нобелевский лауреат и человек компетентный. Он сказал, что для него Бог суть некая сверхсила, созидающая чудо. Поэт изобразил это на листе бумаги в виде формулы:

Бог = сверхсила — чудо.

«Если вы хоть немножко смыслите в математике, — сказал он, недоверчиво поглядывая на нас, — вы должны признать, что в этом уравнении три неизвестных.

Первое — Бог. Безусловно, это — материализованная идея, которую мы не понимаем ни в ее замысле, ни в реализации. Мы множество раз от нее отрекались, но снова и снова были вынуждены признать, что она есть. Но в чем ее смысл и в чем ее суть?..

Второе — сверхсила. Видимо, это энергия какого-то особого качества, скажем, позволяющая свободно перемещаться во времени и пространстве, то есть, не просто быть в пространстве и времени (наш удел), но владеть ими. Это можно вообразить; наверняка кто-то с помощью математики уже и доказал, что это возможно, как, скажем четвертое или семнадцатое измерения. Но разве это приблизило нас в понимании сверхсилы хотя бы на шаг? Мы дали ей имя; мы поверили: она есть. Но что она из себя представляет?..

Наконец, третье — чудо. И о нем мы практически ничего не можем сказать. Мы видим: вот оно. Мало того — мы можем им пользоваться: использовать какое-то одно его свойство. Но даже если не одно, если даже десяток, от этого ничего не меняется: ведь мы не знаем ни истинных размеров, ни сущности того, чем пользуемся.

И вот вывод. Три неизвестных. В одном уравнении. А уравнение с тремя неизвестными, как вы помните из алгебры, которую изучали в 5-м классе — неразрешимо!»

«Какова же мораль?» — спросили мы.

«Она в известных словах из Священного писания: не трепите имя Господа всуе. Приписывая Богу то, что сегодня не в силах понять, мы поворачиваемся спиной к проблеме — только и всего».

«Но можно всю жизнь простоять лицом к проблеме и не решить ее, — возразили мы. Чтобы дело двинулось, нужно хоть за что-то реальное зацепиться. Нужно по меньшей мере проблему увидеть!»

«Ваше «по меньшей мере» — это самое главное в творчестве! — засмеялся поэт. — Увидел проблему — уже знаешь, куда идти, над чем работать. Вот о чем бы молить Господа! — чтоб он глазам даровал силу, дал видеть то, что не видят другие. Ведь талант — это зрячий в стране слепых!»

Это было сказано походя, между прочим, но на нас произвело впечатление: как приятно убедиться, что разговариваешь с настоящим поэтом!..

«Обратите внимание, — продолжал он, — на этой стадии о Божьем промысле речи не идет. Бог вмешивается позже (его могут позвать, но может и сам явиться) — в процессе работы. В принципе — как технический помощник. Всего лишь!.. Представьте: человек идет, идет, идет (но идет к определенной, уже известной ему цели), тянет лямку, иногда пытается бежать, у него ничего не получается, все вокруг рушится, он доходит до отчаяния — и вот в какой-то момент из него вырывается мольба: «Господи, снизойди! обрати на меня внимание! я же не для себя прошу — ради дела: помоги исполнить мой тяжкий труд!..» Говорить об истинной вере здесь не приходится. Эта мольба — обычная самонастройка. Она может быть неосознанной; не воплощенной в слова. Но она звучит в душе — своеобразное признание: ты же видишь — я не смогу сам; так помоги!.. И вдруг (как бы в ответ), что-то в этом человеке происходит — и он ощущает: лечу- Лечу!.. А теперь судите сами: чем это не чудо?»

«Очень похоже. Хотя этому чуду есть вполне земное объяснение и название: прорыв в новое качество».

«Вот именно! — обрадовался поэт, очевидно, приятно удивленный, что имеет дело не с идиотами. — И мастер, знающий свое дело, мастер, знакомый с ощущениями полета, умело подводящий себя к ним и сознательно оставляющий именно для этих мгновений последние, решающие мазки, — разве он хоть на миг опустится до мысли о чуде? Он знает все о своей работе. И если благодарит Господа, то не за помощь, а за судьбу».

«Понимаем, — заверили мы. — В решенной творческой задаче мастер видит результат его собственных усилий. В то время, как для обывателя это — это счастливый случай. Счастливый случай — что Господь одарил талантом, счастливый случай — что дал свершить нечто необычайное.»

«В этом — вся соль, — подтвердил поэт. — Обыватель не хочет принимать в расчет предшествующую огромную внутреннюю работу. Свершение может произойти мгновенно, легким мановением, практически без затраты труда, и обыватель именно это и видит. Но знаменитое «чуть-чуть», поднимающее ремесло до искусства, не существует само по себе. Оно венчает 1) огромный, 2) целеустремленный, 3) самостоятельный, 4) мудрый труд. Иначе говоря: талантливую работу нельзя исполнить случайно (а это есть вмешательство Бога)».

Как вы уже догадались, в этой беседе мы были не до конца искренни. Все-таки за нами была концепция ЭПК, и мы уже неплохо ею владели. Мы с самого начала знали, что новых для себя идей от поэта мы не услышим. Но ведь мы же не из-за идей его разговорили. Нас интересовала его аргументация, его способ мышления. Все-таки он был гений, причем гений настоящий, без дураков. На его суждения вполне можно было положиться. Нас забавляло, что он не заметил нашей игры, но мы и это заранее предвидели: поэты, да еще и гениальные, способны слышать только самих себя, и если проявляют к вам внимание и даже интерес — не обольщайтесь: это не более, чем вежливость.

Собственно говоря, мы уже получили от него ответ, но решили воспользоваться оказией (ведь не каждый день общаешься с гением!), чтобы узнать его мнение, где начинается талант, в чем его отличие от совершенного ремесла. Ведь именно этот зазор (пропасть!?) по общепризнанной версии и заполняет Бог.

Поэт понял нас слету.

«Ремесленник видит только форму, поэтому и думает только о ней, — сказал он. — Оттого и результат жалок: ремесленник может «создавать» только копии. Талантливый же человек может не владеть техникой ремесла (это — наживное; под силу любому), зато, взглянув на скорлупу, он сразу понимает, что внутри должно быть ядро ореха».

«Понимает, что ядро есть или понимает, что должно быть?» — лукаво попросили мы уточнить.

«Свои мысли я всегда излагаю точно, — сказал поэт таким тоном, что мы обеспокоились: не обиделся ли он. — К вашему сведению, талант невозможен без точности. Мазок гения, который вам кажется небрежным, на самом деле выверен почти идеально. Произнеся «должно быть» — я сказал именно то, что хотел сказать. Глядя на орех, талант понимает, для чего скорлупа, зачем она такая прочная (укреплена для дополнительной прочности наплывами, рельефом), — и в то же время легко должна разделяться на две половины. Он понимает: внутри должна быть жизнь. В выражении «должно быть» — проникновение в сущность предмета. А скажи он «есть» — это бы означало, что он знает. То есть пользуется чужим, добытым до него знанием. Вспомнил его — и только. Творчество здесь ни при чем».

***

Пора делать выводы.

Три уровня целостности — это три взгляда на божественное происхождение таланта.

На нижнем оно принимается безоговорочно. Во-первых, потому что этим людям действительно недоступно понимание, как совершается талантливая работа. И оттого следует вывод: я так не смогу; никогда; но я не хуже других — значит, здесь прикоснулся Божий перст. Во-вторых, неспособные самостоятельно мыслить, они уже хотя бы потому охотно применяют этот стереотип, что он отвечает на любые вопросы — и в то же время исключает возможность его анализа и критики.

И на среднем уровне в божественности таланта вроде бы нет сомнений; но только вроде бы, а по существу это всего лишь компромисс. Компромисс, позволяющий и невинность соблюсти, и капитал приобрести.

Рассуждение простенькое: поскольку талантливая работа осенена Господом, она — удел избранных; но я чувствую, я знаю, что и я так смогу; следовательно — и я принадлежу к элите. Здесь реверансы Богу — это лукавство, причем не столь безобидное, как на первый взгляд может показаться. Извлекая лично для себя вроде бы совершенно незначительную и наверняка незаметную для других выгоду (отчего, кстати, за ним водится репутация бессребреника), этот человек именно в этой выгоде находит главную опору своей душе.

Сопричастность к божескому промыслу укрепляет его жизнь смыслом. Повторяем: почти всегда это происходит неосознанно, что раскрепощает его непосредственность и делает неотразимой искренность — его главные козыри (поскольку других нет). Он пользуется ими, чтобы утверждать божественность таланта, а так как любит покрасоваться и имеет влияние на людей — его можно считать главным пропагандистом этого мифа.

О талантах и гениях мы рассказали только что, и вряд ли вы успели все перезабыть. Но чтобы классификация была полной, разложим их по полочкам тоже.

Здесь напрашивается деление на три варианта.

Самый массовый — это те, кто даже не подозревает о своем таланте. Они часто слышат это слово, как определение уровня их работы, но не придают ему значения: комплимент есть комплимент. Как правило, они подвизаются в материальном производстве. Они просто делают дело; стараются делать хорошо, а получается талантливо. Но о механизме таланта они не задумываются, и с мифом о его божественном происхождении соглашаются равнодушно. Равнодушно потому, что не видят в этом мифе задачи — она слишком велика для них.

У других талант такой же, но они его осознают (как вы догадались — речь идет о служителях муз). Как и первым, ЭПК позволяет им выделиться и оригинально работать, но все же — объективно — размеры их таланта незначительны, что до обидного ограничивает их возможности. Понять происхождение и механизм даже собственной оригинальности они не в силах; процесс вдохновения их ошеломляет, убеждая в несомненном существовании где-то рядом грандиозных сил. Миф о божественной творческой воле устраивает их вполне. Он помогает им жить. Он им необходим для самоутверждения. Для самооправдания. Для самоутешения. Судьба не избаловала их умом, зато им не откажешь в осторожности: им хватает здравого смысла, чтобы не рубить ветку, на которой они сидят.

Наконец — гении. Эти ведают, что творят, и готовят полеты вдохновения со знанием дела. Для них божественность дара не более, чем забавная сказочка. И если, случается, они эту сказочку подкрепляют своим авторитетом, значит, они в эту минуту склонны к иронии. Либо — к жалости (не забывайте, что гений — Гулливер среди лилипутов). Только и всего.

***

Остается выяснить: кто этот миф родил? Утверждать категорически вряд ли стоит, но наверняка это и не рабы, и не созидатели. Следовательно, это обитатели второго этажа — потребители. Их работа!

Посудите сами.

Рабы — 1) самостоятельно вообще ничего не могут придумать; 2) если б их не тыкали носом, называя: это — талант, — они бы никогда сами не смогли его квалифицировать; 3) талант от них так далеко, что не входит в круг их интересов. Если б его вдруг в природе не стало — они бы этого не заметили.

Созидатели (таланты и гении) не имеют необходимости в этом мифе (а ведь не причуда, не досужая фантазия — только необходимость и могла его родить). Они заняты конкретным делом; идея же «талант от Бога» делу ничем не способствует. Она удобна — как оправдание малодушия, как подстраховка на случай неудачи. Значит — при жесточайшем энергодефиците и жалкой ЭПК. Но если талантливый человек в порядке, он ощущает, что потолка его возможностей в принципе нет — и никогда не унизится до добровольного рабства. Интуиция подсказывает ему, что если понадобится — он всегда разберется, «как это у меня получается». Выходит, придумывать ему такой миф незачем.

Для чего же этот миф был столь необходим потребителям?

Как обоснование бездеятельного присутствия.

Ведь если мы творим по воле Бога — стоит ли тщиться, напрягать все силы, пытаясь что-то оригинальное создать? Если Бог захочет — и выберет нас — куда мы денемся?

Здесь Бог — это буфер между потребителями и миром. Олицетворенный компромисс.

Компромисс для потребителей — это не столько прием, сколько философия. Очки, через которые они видят мир. Единственная дверь, которую они безошибочно находят, оказавшись в зале с множеством выходов.

Ну хорошо, — скажете вы, — жизнь чувственная, жизнь, посвященная поиску все новых приятных впечатлений, — это понятно; это достаточная ценность, чтобы ее оберегать всеми видами компромиссов. Но идея Бога- вдохновителя, Бога-трамплина, Бога-подсказчика — не слишком это сильное средство, чтобы достичь столь скромной цели, как комфорт? Если та самая необходимость в столь мощном средстве? Пожалуй, если поискать, нашлось бы что-нибудь и проще, и бесспорней, и убедительней.

В этом рассуждении допущены две ошибки.

Первая. Решение более простое, реальное, конкретное — это и есть решение задачи о сущности творческого процесса и вдохновения. Если бы потребитель умел решать задачи — он бы именно так и поступил. Но дискомфорт, предшествующий задаче, пугает его. Даже не успев задачу осознать — он отворачивается от нее.

Вторая. Для нас с вами Бог — это символ. Символ необычайно богатый. И при всей его непознанности он несет в себе мощное порождающее начало, несчетно идей, возможность двигаться вперед, познавая себя и мир. А для потребителя Бог — просто знак. Как для школьника — икс или игрек в условии задачи. Просто — неизвестное. Значит, там, где вы терзаетесь в поисках ответа, он вместо одного неизвестного (тайны полета вдохновения) подставляет другое (Бог).

Для вас Бог-вдохновитель — недоказуемая идея; для него же — удобный компромисс. Для тех же, кто еще самостоятельности не утратил — это дверь, ведущая в никуда.

ЗАГЛЯНЕМ В СВЯТЦЫ

Конечно, вы уже догадались, что в книге речь будет идти не просто о целостности человека, но о трех его уровнях. Трех уровнях ЭПК.

Наибольший интерес вызывает верхний уровень. Ведь именно ради его познания была затеяна эта работа, проводились многолетние исследования, создавалась концепция ЭПК. Ведь именно здесь целостность человека реализуется в творческом действии.

Напомним: на нижнем уровне наш герой и не помышлял ни о каком творчестве.

На среднем уровне он уже осознает в себе недюжинную творческую потенцию.

И только на верхнем начинает действовать как созидатель — талант, гений, творец.

Обращаем ваше внимание: это один и тот же человек. Но в зависимости от состояния ЭПК меняется и его местожительство. Живете грамотно и в соответствии с природой — пожалуйте повыше; бездумно следуете стереотипам, позволяете себе роскошь жечь свою свечечку с обоих концов сразу — не удивляйтесь, обнаружив себя на самом дне.

Отсюда мораль: путь к талантливому труду никому не заказан. Впрочем, чтобы не шокировать законченных скептиков, скажем мягче: почти никому. Что из этого следует?

А следует то, что авторам предстояло решить:

либо писать только о человеке, обосновавшемся на верхнем уровне (потому что лишь здесь он реализует свои творческие возможности, — а именно это и вас, и нас интересует, ради этого и заварили кашу),

либо продолжать описывать жизнь на всех трех уровнях одновременно, как мы делали до сих пор.

Мы выбрали второе. Прежний путь. Мы убеждены, что он единственно верный.

Во-первых, раз уж это один и тот же человек, видимо, чтобы не погрешить против истины, его и описывать следует независимо от уровня, на котором он находится.

Во-вторых, такой подход позволит описать не только технологию собственно творческой работы, но и раскрыть причины падения вниз и способы, позволяющие подняться (или возвратиться) на верхние уровни.

В-третьих, мы хотим, чтобы каждому — кто бы ни открыл эту книгу — она была бы интересна. А для этого необходимо, чтобы читатель увидал в этой книге себя. Значит, наш герой для каждого читателя должен стать зеркалом.

(При этом мы не забываем, что настоящий наш читатель находится на среднем уровне. Впрочем, учитывая динамику состояний души, можно и так уточнить: лишь находясь на среднем уровне, человек, открыв нашу книгу на любой странице, воскликнет: «да, это я!» — и станет нашим читателем. Находясь ниже — он не поверит нам; поднявшись вверх — согласится: «все так и есть», — и отложит книгу, чтобы заняться собственной работой. У них — свои реакции, у нас — свой долг; будем заниматься каждый своим делом! Мы никому не навязываемся; это бессмысленно и может лишь делу навредить. Мы говорим это с легким сердцем, поскольку знаем: раньше или позже, но и они заинтересуются нашим трудом. Нижние, если им посчастливится так восстановить свое здоровье и наладить свой образ жизни, что энергопотенциал станет искать достойного применения; верхние — если из-за хронического переутомления они рухнут на дно, и им понадобится веревка, чтобы по ней подняться на свой привычный уровень.)

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *